Роднина о мифе «лучшего в мире» советского образования и пробелах в изучении истории
Советская фигуристка, трехкратная олимпийская чемпионка в парном катании (1972, 1976, 1980), а ныне депутат Госдумы от партии «Единая Россия» Ирина Роднина скептически высказалась о популярном тезисе, что система образования в СССР была «лучшей в мире». По ее мнению, говорить о безусловном превосходстве советской школы некорректно, особенно если смотреть на то, как тогда преподавались гуманитарные дисциплины, в первую очередь история.
Роднина отметила, что разговоры о «самом лучшем образовании» нередко ведутся без реального сравнения с другими странами:
По ее словам, у Советского Союза действительно была сильная база, особенно в точных и естественных науках, что подтверждали и олимпиады, и уровень технических специалистов. Однако в других областях, считает она, система явно хромала. Прежде всего это касается исторического образования, которое было жестко выстроено под идеологические задачи.
Она напомнила, что в советской школе историю мира изучали фрагментарно и сильно выборочно. Основной акцент делался на истории СССР и на роли Коммунистической партии. Сведения о других эпохах и странах зачастую сводились к кратким и схематичным обзорам. Древность и Средние века, по словам Родниной, проходили «вскользь», без системного понимания контекста и сложных процессов, происходивших в мире.
Отдельно Роднина остановилась на темах мировых войн. Она подчеркнула, что многие выпускники советской школы до сих пор с трудом ориентируются в событиях Первой мировой войны: знают о ней очень поверхностно, почти не представляют, какие именно государства были вовлечены, как менялся ход боевых действий и какие последствия она имела для мировой политики.
Ситуация с изучением Второй мировой войны, по ее словам, тоже была специфической. В СССР школьникам подробно рассказывали о Великой Отечественной войне — о событиях на территории Советского Союза, о ключевых сражениях, о начале и завершении боевых действий. Однако весь глобальный контекст Второй мировой — театры военных действий в Африке, на Тихом океане, участие стран, мало связанных напрямую с СССР, — зачастую оставался за рамками учебной программы.
В результате у многих сформировалось крайне узкое представление о конфликте мирового масштаба: люди хорошо знают, что происходило на советско-германском фронте, но почти ничего — о войне в Северной Африке, о кампании в Италии, о действиях союзников в Азии и на морях. Роднина считает, что такой подход лишал школьников цельного понимания истории, ее многослойности и взаимосвязей.
Говоря о современной системе, Ирина Роднина признала, что российское образование пережило трудный период в 1990-е годы. Тогда, по ее словам, в обществе укоренилась установка: главное — заработать деньги, а образование не обязательно. Многие действительно были уверены, что можно добиться успеха, не имея серьезной подготовки и диплома, и это, по мнению Родниной, сильно ударило по престижу обучения.
Однако сейчас, как она утверждает, ситуация постепенно меняется. Роднина уверена, что интерес к получению качественного образования за последние годы заметно вырос, особенно среди молодежи. Молодые люди все чаще понимают, что в сложном и быстро меняющемся мире знания и компетенции — это не формальность, а насущная необходимость и конкурентное преимущество.
При этом она подчеркивает: реформировать образование «по щелчку» невозможно. В системе, по ее словам, заняты миллионы людей, и эта огромная профессиональная среда не может мгновенно перестроиться под новые стандарты и требования. Необходимо время и большой организационный ресурс, чтобы выстроить единую линию, подготовить новых специалистов и переобучить уже работающих.
Роднина обращает внимание, что образование — многогранная сфера, требующая постоянного обновления. Недостаточно просто прийти в школу и «отсидеть» положенные уроки: за этим стоит огромная подготовительная работа — от создания современных учебников и методических материалов до разработки новых форм подачи информации. Учителя, по ее словам, вынуждены постоянно повышать квалификацию, потому что меняются не только программы, но и сами дети, их способ восприятия информации и запросы к школе.
Также она отмечает, что мало в каких профессиях требования к непрерывному профессиональному росту так высоки, как в образовании. Педагог должен не просто знать свой предмет, но и владеть современными методиками, уметь работать с разными типами учеников, использовать цифровые технологии, а иногда и конкурировать с ними за внимание ребенка.
Отдельного внимания, по мнению Родниной, заслуживает финансовый аспект. Она считает, что в обществе заметно изменилось отношение к образованию и в материальном плане. Тема учебы, как она говорит, вышла в число приоритетных интересов: семьи все чаще готовы вкладываться в дополнительное обучение детей, выбирают профильные школы, кружки, репетиторов, курсы. Это, с одной стороны, повышает общий уровень мотивации, а с другой — усиливает разрыв между теми, кто может позволить себе такие вложения, и теми, кто лишен таких возможностей.
Если говорить шире, спор вокруг советского и современного образования во многом сводится к разным представлениям о целях школы. Сторонники идеализации СССР подчеркивают высокий уровень математической и технической подготовки, дисциплину, массовую грамотность. Критики, к которым в части относится и позиция Родниной, напоминают о заидеологизированности гуманитарных предметов, ограниченном доступе к зарубежным знаниям и научным школам, а также о жесткой унификации, оставлявшей мало пространства для индивидуального развития.
История как предмет здесь становится показательным примером. В советской школе она выполняла не только образовательную, но и мощную воспитательную функцию, формируя определенное мировоззрение и отношение к прошлому. Отбор фактов, трактовки событий, набор персонажей — все это подчинялось единой идеологической линии. В результате многие поколения выросли с весьма специфическим, часто однобоким взглядом на мировую историю, где центральным и почти единственным действующим лицом был Советский Союз.
Современная школа официально декларирует более широкий и многоплановый подход: в учебниках появляется больше разных точек зрения, больше внимания уделяется истории других стран, международным связям, культурным процессам. Но одновременно растет и общественный запрос на «патриотическое воспитание», что снова ставит вопрос о балансе между научным подходом и идеологическими задачами.
Еще одна проблема, на которую косвенно указывает Роднина, — это разрыв между школьной программой и реальным уровнем интереса детей к истории. Сегодня у подростков есть доступ к фильмам, сериалам, блогам, игровым вселенным, где исторические сюжеты интерпретируются по-разному, иногда с искажениями и упрощениями. Если школа не успевает за этим потоком, не дает системной картины, подросток формирует знания из разрозненных фрагментов, что мало отличается от поверхностного подхода, который критиковался в советские годы.
Значимым становится и вопрос подготовки учителей истории. От них требуется не только хорошо знать материал, но и уметь обсуждать сложные, порой конфликтные темы — войн, репрессий, международных отношений, — избегая крайностей: либо полного замалчивания острых вопросов, либо упрощенной, черно-белой картины. В этом смысле те самые «ежегодные повышения квалификации», о которых говорит Роднина, — не формальность, а реальная необходимость.
Интересно и то, как меняется понимание Второй мировой войны в общественном сознании. Если раньше фокус был почти исключительно на Великой Отечественной войне, то постепенно растет интерес к другим фронтам, к роли союзников, к событиям в Азии и Африке. Часть этого интереса подогревают кино, документальные проекты, реконструкции. Однако без грамотного сопровождения со стороны школы и профессиональных историков эти знания легко могут превратиться в смесь мифов и зрелищных, но неточных картинок.
На этом фоне слова Родниной о том, что «мы что-то знаем о войне в Африке? какие страны участвовали?», звучат как напоминание: даже сегодня многие взрослые, прошедшие советскую школу, испытывают затруднения, когда речь заходит о менее привычных участках Второй мировой. Это демонстрирует, насколько далеко последствия старой системы образования простираются в будущее — и как сложно их компенсировать одними только новыми учебниками.
В целом позицию Ирины Родниной можно охарактеризовать как умеренно критическую по отношению к советскому образованию и осторожно оптимистичную — к современному. Она не отрицает сильные стороны школьной системы СССР, особенно в области точных наук, но и не готова безоговорочно поддерживать лозунг о «лучшем в мире» образовании, указывая на серьезные пробелы в историческом и общем гуманитарном развитии.
Одновременно она подчеркивает, что нынешняя школа находится в состоянии сложной и длительной трансформации. Обновление содержания, переподготовка миллионов работников, смена общественных установок, конкуренция с цифровой средой — все это делает реформы образования процессом, растянутым на годы и десятилетия. И оценивать его, по мысли Родниной, нужно не по ностальгическим мифам, а по тому, насколько выпускники реально понимают окружающий мир — в том числе его прошлое.