— Например, поддержки?
— Это вообще что-то за гранью человеческих возможностей. Когда смотришь по телевизору — кажется, что все легко и невесомо: партнерша летит над льдом, улыбается, платье развивается. А в реальности ты понимаешь, что на руках у тебя — не пушинка, а живой человек, которому нужно обеспечить безопасность: поднять, выровнять, проехать, опустить без рывка. У меня в голове постоянно звучала одна мысль: «Только бы не уронить Сашу».
Поначалу я просто паниковал: как совместить скорость, равновесие, нужную траекторию и еще при этом думать о ритме музыки? Но постепенно тело привыкает, мозг успокаивается, и ты начинаешь чувствовать партнера. Всё, что раньше казалось цирковым трюком, спустя пару недель тренировок превращается в рабочий элемент, хотя страх до конца не уходит.
— Ты вообще ощущал, что отвечаешь за безопасность человека, который, по сути, легенда фигурного катания?
— Постоянно. Осознание, что перед тобой серебряный призер Олимпиады, рекордсменка, человек, которого знает вся страна, не отпускало ни на секунду. Трусова — действительно достояние России. И ты понимаешь: малейшая твоя ошибка — и пострадать может не просто партнерша, а спортсменка мирового уровня. Именно поэтому я так зацикливался на технике безопасности, иногда даже в ущерб артистизму.
— Как ты переносил критику наставников и судей, особенно Татьяны Тарасовой?
— Жестко, но полезно. Татьяна Анатольевна не из тех людей, кто будет гладить по голове. Если ей что-то не нравится, она скажет об этом напрямую и без смягчающих формулировок. Сначала я, конечно, внутренне сжимался: ты выходишь на лед, стараешься изо всех сил, а в ответ слышишь, что катание сыроватое, поддержки грубые, а актер, мол, должен не только глаза округлять.
Но потом я перестал воспринимать это как личную обиду. Понял, что ее задача — выжать из каждого максимум. Если тебе указывают на недостатки — значит, тебя вообще замечают, а не просто машут рукой. И когда слышишь от такого мастера: «Вот здесь стало лучше» — это дорогого стоит. Для меня ее критика была своеобразным ускорителем прогресса: после разборов я еще тщательнее отрабатывал элементы.
— Не было желания ответить, оправдаться?
— Внутри, конечно, что-то закипало. Я-то знал, сколько сил и страха стоит каждый выход на лед. Но тут важно помнить формат: ты пришел не за тем, чтобы тебя жалели. Ты пришел в соревнование — даже если это телешоу. Никто не обязан учитывать, что ты всего месяц на льду. Сравнивают всех по итогу, а не по исходным данным. Со временем я осознал: чем суше и прямее критика, тем честнее процесс.
— Как вы с Сашей переживали эти оценки? Обсуждали?
— Много разборов происходило прямо на льду или сразу после проката. Могли кратко обсудить: где я недотянул, где она чувствовала, что я «поплыл». Но долго сидеть и пережевывать — у нее на это не было ни сил, ни времени: ребенок, тренировки, восстановление. И в этом была своя польза — не проваливаться в рефлексию. Получили замечание — сделали вывод — пошли дальше.
— Ты говорил, что чувствовал себя белой вороной. Было ощущение, что попал не в свою стихию?
— Постоянно. Я всю жизнь ассоциировал лед с хоккеем: скорость, силовая борьба, контакт, адреналин. А фигурное катание — это мир, где важна линия руки, выворот стопы, мягкость колена, пластика корпуса. В хоккее тебя хвалят за жесткость, в фигурке — за легкость и красоту. У меня внутри все время шла борьба: тело пытается действовать по «хоккейным законам», а тренеры требуют противоположного.
Плюс психологически тяжело — ты среди фигуристов, которые с детства живут на льду, и среди артистов, которым привычно работать на камеру в таком формате. А ты вроде бы и не настоящий фигурист, и не классический участник шоу. Отсюда и чувство белой вороны. Но оно же и подталкивало: раз уж попал в этот мир, нужно соответствовать.
— При этом многие заметили, что от номера к номеру ты прогрессировал. Чувствовал это сам?
— Да, где-то к третьему-четвертому выпуску появилось ощущение, что я уже не просто «выживаю», а начинаю кататься. Появилось чуть больше свободы в движениях, руки перестали быть чужими, корпус стал слушаться. Мы с Сашей начали добавлять мелкие детали: взаимодействия, взгляды, какие-то характерные мелочи под музыку. Именно тогда я впервые поймал кайф — когда не только страшно, но и реально интересно.
— Назови самый тяжелый номер.
— Самые тяжелые — те, где сочетались и скорости, и поддержки, и эмоциональная нагрузка. Ты выходишь, понимая, что фактически работаешь на пределе: дыхания нет, ноги «горят», при этом нужно удержать концентрацию, чтобы не подставить партнера. Плюс съемочный график: три дня подряд, по несколько прокатов — организм просто орет: «Хватит!» Но ты продолжаешь, потому что за этим стоит огромная команда и твой собственный спортивный азарт.
— Был ли момент, когда хотел все бросить?
— Были минуты, когда хотелось хотя бы нажать «пауза». Особенно, когда на тренировке несколько раз подряд не получался один и тот же элемент. Ты падаешь, поднимаешься, снова ошибаешься, слышишь замечания, и внутри появляется голос: «Ну ты же актер, зачем тебе это?» Но потом выходишь на лед в день съемки, видишь трибуны, слышишь музыку, ощущаешь, как партнерша берет тебя за руку — и понимаешь, что ради этого адреналина все и затевалось.
— Перейдем к истории с твоими словами в канале про недостаток тренировок у Трусовой. Сожалеешь?
— Сожалею только о том, как это подали. Я писал для своей аудитории, делился переживаниями о результате, о чувстве ответственности. Не думал, что отдельные фразы вырвут из контекста и раздуют до масштаба скандала. Смысл был не в том, чтобы упрекнуть Сашу, а в том, что мне хотелось от нас максимум — при том, что времени катастрофически мало.
Но в публичном поле каждое слово может стать оружием, это урок, который я усвоил. Теперь десять раз подумаю, прежде чем формулировать подобные вещи.
— С Трусовой вы это обсудили спокойно?
— Да. Я сразу все объяснил, рассказал, что имел в виду. Между нами конфликта не было. Она человек опытный, привыкший к вниманию, к искажению слов, к постоянному интересу. Саша правильно отнеслась: мы работали дальше, не зацикливаясь на этом эпизоде. Важно было сохранить доверие в паре, и, на мой взгляд, нам это удалось.
— Многие обсуждали, не мешает ли ей участие в шоу возвращению в большой спорт. У тебя было ощущение, что она все еще живет идеей вернуться?
— Чувствовалось, что спорт из нее никуда не ушел. Это видно по тому, как она разогревается, как относится к деталям, к нагрузкам. Даже если элемент кажется простым, она будет шлифовать до мелочей. Уход за пределы спорта для таких людей условен: тело и голова все равно живут по режиму, внутри есть тот самый «внутренний тренер», который всегда рядом.
Мы пробовали элементы осторожно, учитывая мои возможности и ее состояние. Саша — профессионал, она прекрасно знает, что может себе позволить, а что нет. Я видел в ней не человека, который «устал от спорта», а спортсменку, которая расширяет горизонты и пробует себя в другом формате.
— Давай к «Спартаку». Ты не раз говорил, что за него болеешь. Как футбольная страсть уживалась с «Ледниковым периодом»?
— Это две параллельные линии моей жизни. «Спартак» — это эмоции с детства, трибуны, кричалки, переживания за результат до хрипоты. Фигурное катание — дисциплина, концентрация, точность. Интересно, что внутренне эти миры чем-то похожи: там и там ты живешь ожиданием матча или проката, есть болельщики, есть судьи, есть адреналин до и после.
Бывало, после тяжелой тренировки я включал запись матча, и это помогало перезагрузиться. Футбол — моя зона эмоциональной разрядки. А участие в шоу добавило понимания, сколько труда стоит за любой красивой картинкой на экране — хоть это гол в девятку, хоть идеальный выезд из поддержки под музыку.
— Сравни атмосферу на стадионе и на катке.
— На стадионе все шумит, гудит, там протест, энергетика толпы, которая тебя поднимает или давит. На катке шум другой — более собранный. Зрители ближе, ты чувствуешь каждый взгляд. Это не массовый крик, а будто разговор один на один. Зато ответственность, как ни странно, ощущается сильнее: в футболе ты один из многих фанатов, а тут ты конкретный человек на льду, и на тебя направлены камеры.
— Что дала тебе эта история как актеру?
— Огромный опыт владения телом. В кадре, в театре очень многое зависит от пластики, осанки, мелких движений. Фигурное катание — идеальная школа для этого. Я научился слышать свое тело, держать баланс в нестандартных ситуациях, работать в условиях сильного стресса, но при этом не «вываливаться» из образа.
Плюс это еще и школа смирения. Когда у тебя за плечами успешный сериал, есть соблазн считать, что многое умеешь. А тут ты снова ученик, самый слабый в зале, который падает и ошибается. Это полезно для психики: обнуляет, возвращает в состояние роста.
— Как изменилось отношение к фигурному катанию после участия в шоу?
— Радикально. Раньше я видел в этом, по большому счету, красивое телевидение: музыка, костюмы, эмоции. Сейчас понимаю, какой объем труда скрывается за каждой секундой на льду. Как фигуристы живут годами в режиме, где ошибка — это не просто потеря очков, а риск травмы, срыва сезона, удар по психике.
Теперь, когда смотрю турниры, вижу не только «упал — не упал», но и то, что происходит между элементами: как человек держит корпус, как дышит, как экономит силы. И, конечно, уважение к этим спортсменам у меня выросло в разы.
— Что бы ты сказал людям, которые считают «Ледниковый период» чистым развлечением без особой ценности?
— Я бы предложил им выйти на лед хотя бы на одну тренировку в формате шоу: с заданиями, с хронометражом, с камерами. Да, проект развлекательный, он должен радовать зрителя. Но внутри — настоящая работа, настоящие нагрузки и, поверьте, очень реальные страхи. То, что выглядит легким и воздушным, всегда опирается на чей-то пот, синяки, усталость и бесконечные попытки.
— Есть ли желание вернуться в подобный проект, если позовут еще раз?
— Сейчас я бы уже вошел в это более уверенно, но и требования к себе поставил бы выше. Если звать снова — то с пониманием, что придется выходить на новый уровень: сложнее хореография, больше ответственности за образ, за артистизм. Но сам мир льда затягивает, это факт. Он дает особое чувство свободы — когда ты скользишь и вдруг понимаешь, что тело с тобой «договорилось».
— И напоследок: что для тебя стало главным итогом этой истории с «Ледниковым периодом» и партнерством с Трусовой?
— Наверное, ощущение, что границы возможного шире, чем мы себе представляем. Еще недавно мысль о том, что я буду кататься в паре с Александрой Трусовой, казалась фантастикой. А потом это стало реальностью: с падениями, с критикой, с ошибками, но и с победами над собой.
Саша показала, что такое настоящая дисциплина и профессионализм. Проект научил не бояться выглядеть неидеальным, не бояться учиться заново. И дал понимание: если рядом с тобой человек такого уровня, твоя задача — быть максимально надежным партнером. И это чувство — одна из главных ценностей, которые я унес с льда.