Отсидевший пять лет экс-защитник "Торпедо" Михаил Рекуданов: "То, что творят менты, остается за дверями камер. Им это всегда сходит с рук"
Бывший футболист "Торпедо" Михаил Рекуданов, проведший в колонии пять лет за убийство, вспоминает, как после оглашения приговора его этапировали из следственного изолятора в лагерь, и объясняет, чем отличаются так называемые "красные" и "черные" зоны, как на самом деле устроена жизнь заключенных и почему многие не выдерживают давления.
После суда, рассказывает Рекуданов, у осужденных почти никогда нет ясности, куда именно их повезут отбывать срок. Приговор только огласили - и сразу автозак, конвой, вокзал. В одном "воронке" собирают людей из разных тюрем, никто толком не знает, где окажется завтра.
"Когда меня забирали из центра́ла, - вспоминает он, - спросил у одного арестанта: "Ты не в курсе, куда этапируют?" Он ответил: "Кажется, в Пермь". У меня внутри все оборвалось: сразу стало ясно - попал по‑крупному".
Пугала не сама география, а репутация местных колоний. Пермские лагеря среди заключенных давно слыли "красными" в самой жесткой конфигурации.
По словам Рекуданова, "красными" называют тех заключенных, кто соглашается работать на администрацию: доносит, следит за другими, сообщает о малейшем нарушении режима - о том же запретном предмете, телефоне или сигаретах не по расписанию. Такие зэки формально остаются арестантами, но по сути становятся частью системы контроля.
Тем, кто отказывается сотрудничать с администрацией и внутренними "смотрящими" за режимом, в лагерной среде дают обратную характеристику - "черные". Это люди, которые пытаются сохранять собственные правила и держаться от начальства на максимальной дистанции. Но именно они чаще всего оказываются под ударом.
"Если в "красной" зоне такой заключенный говорит "нет", к примеру, отказывается мыть полы по указке "красных", - объясняет Рекуданов, - для него это оборачивается серьезными проблемами. Тебя могут избить и сами менты, и приближенные к ним зэки. Любой конфликт с "красными" почти моментально улетает наверх: жалобы, рапорта, давление. И ты остаешься один против всей системы".
Главное, подчеркивает он, - это закрытость тюремного мира.
"Зона - это пространство, отрезанное от внешней жизни. Все, что происходит в камерах и отрядах, наружу практически не выходит. То, что вытворяют мусора, остается внутри периметра. Им это сходит с рук, потому что никто не видит и, по большому счету, никому нет дела".
По словам Рекуданова, не каждый выдерживает постоянное унижение, произвол и ощущение полной беспомощности. Накладываются длинные сроки, бытовые лишения, давление со всех сторон - от администрации, от "красных", от самой обстановки.
"Некоторые просто ломались, - говорит он. - Люди вскрывались. Не потому что были слабыми от природы, а потому что не видели выхода: куда ни повернись - стена".
Впрочем, в ту поездку в Пермь его в итоге не отправили. Этап свернули в другую сторону - в Пензу. По сравнению с пугающими рассказами о пермских лагерях пензенская колония показалась ему менее адской, хотя и там, по его словам, хватало жесткости и собственных порядков.
"Мы добрались до Пензы, - вспоминает Михаил, - и я понял, что худший сценарий, может, и пронесло. Но это не значит, что там было легко. Совсем нет. Просто по сравнению с "красными" пермскими лагерями давление было чуть ниже. Однако после центра́ла все равно казалось, будто попал в другой мир - более тяжелый, вязкий, безысходный".
Даже быт, говорит Рекуданов, подчеркивал, что ты больше не в СИЗО, а на длительном сроке.
"Койки были такие жесткие, что казалось - лежишь на металлической доске. Никакого комфорта, минимум вещей, все регламентировано. Ты физически ощущаешь, что здесь тебе придется жить годами, а не неделями, как в следственном".
"Красные" и там присутствовали, но, по его словам, не в таком агрессивном количестве и не с таким влиянием, как в пермских учреждениях. Тем не менее, сам факт их наличия постоянно напоминал: любой шаг может быть замечен и сразу донесен в оперчасть.
"В Пензе, - говорит он, - в отличие от центра́ла, сильнее чувствовалась тяжесть сроков. Люди сидели по 10-15 лет и больше. Контингент другой: это не те, кто еще ждет суда, а те, кто уже давно живет по лагерным законам. Один парень, которого я там встретил, заехал в 1998-м. А я попал туда в 2014-м - шестнадцать лет прошло! Он до сих пор там был. Представляешь, какая пропасть?"
Самым шокирующим для многих "стариков" зоны были не только новые люди, но и изменения в мире за забором.
"Помню, - рассказывает Михаил, - этот мужик ужасно удивился, когда узнал, что теперь у каждого по мобильному телефону в кармане. Для него это было чем-то из фантастики: он уходил на зону еще в другое время, когда мобильники были редкостью, а тут уже целый мир в маленьком устройстве".
Как меняется человек между централoм и лагерем
По словам Рекуданова, переход из следственного изолятора в колонию - это не просто смена здания. Это резкая перестройка сознания. В СИЗО многие еще живут надеждой: вдруг оправдают, вдруг дадут условно, вдруг пересмотрят дело. В лагере иллюзий практически не остается - там ты сталкиваешься с реальным сроком лицом к лицу.
Он говорит, что именно тогда к нему пришло ясное осознание: футбол, прежняя жизнь, привычные радости - все это в прошлом, и вернется далеко не скоро, если вообще вернется. Для спортсмена, привыкшего к тренировкам, матчам, вниманию, особенно болезненно было принять полную утрату статуса. Внутри зоны никого не волнует, за какой клуб ты играл - ты такой же осужденный, как все.
Психологическое давление и "невидимая" жизнь заключенных
Рекуданов подчеркивает, что внешний мир часто видит лишь юридическую сторону: срок, статью, дату освобождения. Но за этими строчками стоят годы ежедневной психологической борьбы. Нужно научиться выживать между двумя системами: официальной - с ее режимом, проверками, наказаниями - и неофициальной, лагерной, со своими негласными правилами, иерархиями и понятиями.
Любая мелочь - не туда сел, не так ответил, вовремя не отозвался - может стать поводом для конфликта. На этом фоне жесткость администраций, особенно в "красных" зонах, усиливает ощущение полной незащищенности. Ты понимаешь: если тебя начнут "ломать", надеяться по сути не на кого.
"Ужасы мусоров", о которых говорит Михаил, - это не всегда избиения или физическая боль. Часто это методичное давящее отношение, демонстрация власти в каждой детали: могут целенаправленно будить ночами, устраивать бесконечные обыски, лишать передач или свиданий по надуманным поводам. Со временем психологическая усталость становится сильнее любой физической нагрузки.
Почему истории о "красных" и "черных" зонах важны
Опыт Рекуданова показывает, насколько по-разному может выглядеть отбывание одного и того же срока в зависимости от типа колонии. В "красных" лагерях система максимально контролирует каждое движение заключенного руками же самих арестантов, согласившихся сотрудничать. В "черных" зонах, наоборот, большую роль играют внутренние тюремные правила и традиции, там сильнее влияние неформальных лидеров, а администрация, по крайней мере формально, отходит чуть в сторону.
Для человека со свободой, ограниченной колючей проволокой, разница между этими моделями может означать либо постоянный страх и угрозу насилия, либо хотя бы относительное ощущение предсказуемости. При этом, подчеркивает он, в обеих системах главным остается одно - закрытость. То, что происходит за заборами колонии, редко становится известным в деталях.
Жизнь после зоны: след, который не исчезает
Проведя пять лет в таких условиях, Рекуданов убежден, что колония остается в человеке надолго, если не навсегда.
У многих, кто выходит на свободу, развивается хроническая тревога, боязнь замкнутых пространств, недоверие к любым представителям власти. Даже обычный стук двери или громкий голос могут возвращать в памяти сцены из камер и отрядов.
Он признается, что долго привыкал к тому, что можно просто пойти, куда хочешь, не спрашивая разрешения, поспать без постоянного шума и лишних глаз, самостоятельно решать, чем заняться в течение дня. Человек, просидевший несколько лет по строгому расписанию, заново учится распоряжаться временем и свободой.
Почему он все-таки рассказывает об этом опыте
Несмотря на все пережитое, Рекуданов не пытается себя оправдывать - он осознает тяжесть совершенного преступления и свою ответственность. Но при этом считает важным говорить о том, как на самом деле устроена жизнь за решеткой, чем отличаются "красные" и "черные" зоны, и как легко в этих условиях человеку перестать видеть в себе человека.
Его истории - это взгляд изнутри на систему, которую снаружи обычно воспринимают абстрактно: "сел", "отсидел", "вышел". За этими тремя словами - годы страха, борьбы за сохранение себя и постоянное ощущение, что любая несправедливость, совершенная над тобой, навсегда останется "в пределах камер" и никому не будет видна.
Именно это, по его словам, и делает тюремный опыт таким страшным: не только сами ужасы, но и уверенность людей, которые их творят, что им, как и раньше, все сойдет с рук.